Достоевский как трюмо русской нравственности

[artyom_ferrier]

 

Помнится, в шестнадцать лет я написал в одном своём школьном сочинении: «Если вдуматься, то квинтэссенция всего творчества Достоевского — есть не что иное, как апологетика его собственной трусости и подлости. Именно для этого он выводит куншткамеры своих душевных инвалидов и виварии моральных уродцев — чтобы ткнуть ими в обескураженный читательский глаз и сказать: «Да, сам-то я, конечно, дрянь человечишко, спору нет, но ведь все прочие — того гаже, полнейший мрак, а достойных, полноценных людей — нету вовсе, уж поверьте: я на каторге был, я жизнь знаю».

Лидия Владимировна, наша учительница литературы, тогда сказала: «Беспощаден ты, однако, к Фёдору Михалычу».

Я возразил: «Помилуйте! Это он — к публике беспощаден. Вот какое его творение ни возьми — обязательно ввернёт свой пассаж про некоего узника, который на пороге смертной казни будто бы готов был провести всю жизнь на краю пропасти — только бы сохранилась та жизнь. Нет, я понимаю, что тот милый розыгрыш по делу Петрашевского, имитация казни — не мог пройти бесследно для психики. Но — сколько же можно? Каждый новый раз, когда этот пассаж читаю — в голове включается тот волк из мультика: «Шо, опять?»

Лидия Владимировна засмеялась и махнула рукой: «Что ж, ты, по крайней мере, их читаешь(!), его творения».

Что ж, не скажу, что когда-либо получал удовольствие от Достоевского (в действительности, его нервозно-психотический стиль меня изрядно раздражает, не говоря уж об общей «удушливой» тональности) — но, действительно, в отличие от многих критиков, я имел склонность читать книги, прежде чем высказываться о них.

Поэтому мне бы не пришло в голову нести чушь об «абсолютной ценности человеческой жизни», будто бы постулируемой ФМД, или же — о «раскаянии Раскольникова».

Впрочем, нельзя строго судить и тех, кто повторяет чужие глупости о творчестве Достоевского, не имея сил ознакомиться с ним самолично. Действительно, кушанье — не для деликатных жвал.

Со временем, однако, я научился быть снисходительней к людям, и даже к литераторам.

Конечно, Достоевский — существо не просто поломанное «Системой», а пережёванное, переваренное и исторгнутое ею в сильно размягчённом и не самом презентабельном виде.

Той самой «Системой», которую можно, для простоты, назвать «Московией» (не вдаваясь в те детали, как именно называлась здешняя государственность в тот или иной период от Иоанна Четвёртого «Бунши» до наших дней).

Но каким бы увечным ни вышел Достоевский из «мёртвого дома» - талант он определённо имел, в том числе — и талант наблюдателя.

Кое-какие его наблюдения — довольно любопытны. Хотя бы — с психологической или даже психиатрической точки зрения.

Помню, в том же ПиНе ещё в школе меня заинтересовал один будто бы малозначительный эпизод, где Раскольников пытается на улице спасти сильно подвыпившую малолетнюю девицу от домогательств некоего пижона с явно нехорошими намерениями.

Этот эпизод легко найти по слову «унтер» - ибо таково было звание полицейского, оказавшегося поблизости.

И вот Раскольников объясняет ему ситуацию, довольно толково, и убеждает, что девчонку надо бы как-то уберечь, как-то отправить домой.

Полицейский соглашается — и принимается выпытывать у неё адрес, когда она лыка не вяжет. А потом — берётся проводить, проследить.

Но Раскольников внезапно, по некоему щелчку в мозгу, окликает его и говорит: «Бросьте! Пусть его позабавится. Вам-то чего?» - разумеется, к полнейшему недоумению блюстителя.

И вот я тогда подумал следующее.

«В принципе, моральные системы бывают разные. Далеко не всегда они совпадают с тем, что вещал один добрый парень на некой ближневосточной горе две тысячи лет назад».

«Нет, большинство-то людей, в любом обществе, обычно считают, что это правильно — спасать поддатых малолеток от половых хищников. Ну, степень героизма и самопожертвенности при сём, конечно, варьирует — но в целом люди согласны, что такие посягательства надо пресекать».

«Есть, однако ж, и такие моральные системы, где утверждается, что каждого зайчишку из волчьей пасти не вырвешь - да и надо ли? — а лучше поберечь силы на заботу о тех, кто близок и дорог лично тебе. Могут и обосновать своё равнодушие. Ну как это промысел у них такой: девчонка пьяной прикидывается, приманивает очередного сатира, а тут из кустов — разгневанный братец с претензией, только б бумажника хватило скандал замять. А поломаешь им «бизнес» - так сам крайним выйдешь: девица возьмёт — да на тебя и покажет. Возможное рассуждение осторожного индивида? Возможное».

«Но и у насильника-агрессора — тоже может быть своя мораль. Этакий «викинг», который искренне верит, что добыча принадлежит ему по праву сильного, и такой порядок вещей угоден асам. Отказываться же от своей добычи — нарушать их волю, гневить их».

«А «продвинутый» викинг — ещё и обоснует, что он — та щука, которая не даёт карасикам задрёмываться, бодрит их умственные и волевые качества своей агрессией, заставляет развиваться, ковать мечи и учиться ими махать, чтоб их сёстры и дочери не становились жертвами, а что полезно делу прогресса — то и нравственно».

«Во всех этих случаях, - продолжал я рассуждать, - можно говорить о некой этической непротиворечивости и нравственной целостности. Но что мы видим у Раскольникова — случай куда более пикантный, когда он вмиг меняет одну концепцию на другую, без видимой причины, просто вот «перевернулось» - и всё тут. И это - «есть ошень па-рюски».

Да, к сожалению.

Разумеется, следует воздержаться от чрезмерных обобщений — но нельзя игнорировать факт «загадочной русской души».

Которая зачастую ведёт себя примерно так же таинственно — как клавиатура, на которую пролили пиво.

Один мой приятель, американец, как-то сказал: «Издавна своим коварством славились англичане. Коварством — как искусством скрывать свою истинную натуру и свои намерения под теми или иными масками. Но до русских — им далеко. Они — не носят масок, прикрывающих истинную натуру. Они — просто меняют ЕЁ, свою истинную натуру, после каждой очередной стопки водки. А намерений своих — и сами не знают до последнего».

Замечу, это тот же парень, который как-то выдал и другую сентенцию, некогда мною уже процитированную.

Про то, что любимой игрой английской и французской литературы девятнадцатого столетия — был «нигилизм» как нарочитый вызов традиционным моральным ценностям. И что к этой игре всемерно готова была подключиться русская литература, но испытывала то затруднение, что понятия не имела, что это вообще такое — мораль и нравственность.

Конечно, отчасти он шутил — но лишь отчасти.

Можно было бы сказать, что Раскольников — просто псих, бедовый студентишко, чьи нервы расшатаны до крайности бытовой неустроенностью, а потому конкретно у него — такие вот «мерцающие», «мозаичные» моральные установки, что то он порывается всех спасать, то готов на всех наплевать, а то и топориком по темечку тюкнет, за три копейки.

Но, полагаю, многим доводилось наблюдать любезных компатриотов в застолье, где буквально после каждой новой стопки, как подчёркивал мой американский приятель, настрой их меняется от крайнего дружелюбия, готовности всех обнять и расцеловать — до крайней же «бычки», когда за любой косой взгляд, за любой неловкое слово - «на почве внезапно возникшей неприязни… множественные проникающие ножевые ранения».

Некоторые полагают, что дело здесь — в генетической несовместимости многих русских с алкоголем. Мол, финно-угорская кровь — к нему ещё не приспособилась, а поскольку она неизбежно присутствует в русском генотипе, то вот и получается, что люди не умеют пить — но пьют.

И тут можно было бы согласиться, наблюдая собственно финнов, которые тоже не могут тормознуться, легко нажираются до кондиции «матраса» - но в том-то и дело, что финны тихо-мирно напиваются и засыпают.

К агрессии, к резким перепадам настроения, вплоть до полной переоценки жизненных приоритетов, от вселенской слюнявой любви до звериной ненависти — они склонны гораздо меньше.

Многие русские — увы, склонны.

Да и в трезвом состоянии — по-прежнему являют много загадок, причём, касающихся и самых основ своей «душевной конституции».

Что на фоне известной русской гордости за свою иррациональность и «непостижимость» («умом не понять», и всё такое) — представляет собой реально тяжёлый случай.

Да, бывает мораль «хорошего парня», который обожает спасать бедных пьяненьких девочек.

Бывает мораль «индифферентного жлоба», мол, «тебя не ебут — ты не подмахивай» и «кого ебёт чужое горе».

Бывает мораль «викинга», «хищника» - «закон джунглей», «естественный отбор», vae victis.

Но что мы видим в Раскольникове (и многих прочих компатриотах, на протяжении всей московитской истории) — это «мораль блуждающего биоробота».

Когда будто бы вообще нет каких-то «базовых установок» и чел даже определиться не может, какая именно моральная конституция лучше всего пойдёт к его теперешнему оттенку хандры.

 

 

Comments

[ymarkov]

«Мораль блуждающего биоробота» — прикольно!

(Повезло вам с учительницей. Когда я в 8-м классе в сочинении про Пушкина отошёл от линии партии, училка влепила двойку и устроила скандал с вызовом родителей.)

[(Anonymous)]

была себе собачка шарик, не плохая. но, с пересадкой гипофиза человека Чугункина, испортилась. Ибо животные гибриды не предусмотрены Творцом. А уж когда гибриды свинок и кобелей или хряков с суками, да умножаются на общность - тут уж совсем плохо.