Таинственная встреча в греческом зале

[artyom_ferrier]

 

Привиделся намедни занятный сон…

Я не знал, как оказался в той зале — и что это была за зала.

Пустынная, мрачноватая. По стенам — чёрный, этакого «метрошного» формата мрамор, колонны (кондовые, дорические, без капителей) — бордовый гранит, тоже попахивающий метрополитеном.

Почему-то всплыла фраза: «В греческом зале, в греческом зале».

Хотя я, повторю, понятия не имел, что это за зал. Только лишь — пустынный, тускловато освещённый, «клочья» полумрака в нишах, и вообще какой-то неуютный.

Но об этом мне было раздумывать некогда — ибо из двери напротив в зал вышла фигура. Слишком знакомая, чтобы, при виде её, думать о чём-то другом.

Владимир Владимирович Путин собственной персоной.

Естественно, первым, инстинктивным моим душевным движением — было движение правой руки под левый борт куртки.

Но я пресёк это движение, удержал свою руку — что-то было не так.

Владимир Владимирович тоже определённо увидел меня — и весь засиял безмятежным радушием.

Оно-то — и было «что-то не так».

Да, лично и очно мы с ним виделись давно, подумал я, но у него же профессиональная память, он точно помнит, как я выглядел тогда, в девяносто шестом (и такое ведь не забывается!) И он точно знает, как я выгляжу сейчас (благо, не столь уж изменился). И уж тем более он прекрасно понимает, что если я пришёл к нему — то сей визит может иметь лишь одну цель. Так чему он радуется?

Придержав правую руку, готовую прыгнуть под куртку, я незаметно повёл левым плечом. И даже не удивился, обнаружив «инструментальную недостаточность» подмышкой.

Да, выхватывать было нечего.

Ненароком я посмотрел на свои кисти, на те кисти, которые имел основания считать своими — но вот только до того момента, как посмотрел.

Определённо, это были не мои кисти, не мои пальцы.

Длинные, хрупкие, «жантильные» и вовсе несерьёзные.

Всё так же незаметно, я стиснул себя за бедро.

Ну как - «стиснул»?

Немощно.

Такими пальцами — точно не выкрутишь кадык, не раздавишь адамово яблоко.

«Я не в своём теле», - догадался я.

Там, во сне, эта гипотеза прозвучала так же обыденно и естественно, как «Я, кажется, нацепил с вешалки чужой плащ».

Что было печально, это тело ни на что не годилось. То есть, оно не годилось на то дело, к которому я изготовился. Так-то, может, это тело что-то и умело — но уж больно щуплое. Вовсе какой-то птенец, подросток лет четырнадцати, и то недокормленный.

Избегая «нарочитости», я поводил по сторонам взглядом — и сплошное разочарование.

Ни табурета, чтоб череп уголком приласкать, ни столов с ножами-вилками, чтоб в глаз удивить.

«Что ж, - подумал я, - придётся довольствоваться собой, вот этой чахлой тушкой. Уж сколько б она ни весила, но если резко напрыгнуть на коленку — должен подогнуться и распластаться. А там — пяткой в основание черепа».

Я думал об этом без ожесточённости, отрешаясь от личности моего визави и своих чувств к нему — сейчас это не имело значения.

Но что имело, всё же, значение — а точно ли это он?

Да, теперь, когда выяснилось, что я не в своём теле — стало понятно, почему он не вздрогнул, не переменился в лице, завидев меня.

Возможно, я ныне имел некое знакомое ему и приятное обличье — и с тем-то меня «внедрили» (кто бы это ни сделал).

Однако ж, не нагнетая паранойю по поводу «коллективного Путина», изображаемого как усиленный взвод его доппельгангеров, надо признать, что в иных-то случаях он действительно использует «двойников», чисто технически.

Надо проверить.

Когда мы сблизились, человек, похожий на Путина, заговорил первым.

Доверительно признался: «На самом деле, я — скромный преподаватель греческой литературы».

Интонации, тембр — всё было от «оригинала». Не подкопаешься.

«Древнегреческой?» - уточнил я.

«Конечно», - он вздохнул, будто бы сетуя на то, что современной греческой литературой — ни одна собака не интересуется.

«Вот же какая удача! - воссиял я. - А я как раз искал, у кого бы спросить, какой был родной город Ореста».

Вопрос показался мне толковым.

Человек, интересующийся эллинской историей и литературой, тем более препод, ответит «на автомате».

Ну, Орест — сын Агамемнона, а тот, естественно, царь Микен (помимо того, что капитан греческой сборной на гостевом матче в Илионе).

Собственно, у препода-то — с собственного студенчества в зубах навязли все эти разговоры про то, что, мол, в образе Агамемнона у Гомера, вероятно, сквозит дань почтения к былому величию микенской культуры додорических (а возможно и догреческих вообще) времён, блиставшей, покуда не наступили Тёмные Века (из которых ребята, вроде Гомера, выныривали с довольно куцыми и причудливыми обрывками знаний о персоналиях и цивилизациях полутысячелетней давности).

Но вот если передо мной на самом деле Владимир Владимирович, желающий закосить под преподавателя греческой литературы, то, какие бы у него там ни были консультанты, какова бы ни была связь — будет заминка.

И, чёрт, угораздило же меня проснуться как раз в тот момент, когда всё должно было решиться!

То есть, мой собеседник, кто бы он ни был, открыл рот — и я проснулся, так и не узнав толком, кто он был.

С другой стороны, если б я сразу, не разбираясь, сломал свод основания черепа какому-то бедолаге, которого просто вселили в клон-тушку Путина — это было бы ещё печальней, даже во сне.